www.kvg.ru - Банк положительных эмоций. Иван Ефремов. Таис Афинская. Земля и звёзды

Иван Ефремов. Таис Афинская.

Земля и звёзды

    Две очень старые оливы серебрились под пригорком, осеняя небольшой дом со слепящими белизной стенами. Он казался совсем низким под кипарисами гигантской высоты. Македонцы поднялись по короткой лестнице в миниатюрный сад, где цвели только розы, и увидели на голубом наддверии входа обычные три буквы, тщательно написанные пурпурной краской: "омега", "кси", "эпсилон" и ниже - слово "кохлион" (спиральная раковина). Но в отличие от домов других гетер имени Таис не было над входом, как не было и обычного ароматного сумрака в передней комнате. Широко распахнутые ставни открывали вид на массу белых домов Керамика, а вдали из-за Акрополя высилась, подобная женской груди, гора Ликабетт, покрытая темным густым лесом - недавним обиталищем волков. Как желтый поток в темном ущелье кипарисов, сбегала вниз к афинской гавани, огибая холм, Пирейская дорога.
    Таис приветливо встретила дружную четверку. Неарх - очень стройный, среднего для эллина и критянина роста, казался небольшим и хрупким перед двумя рослыми македонцами и гигантом Гефестионом.
    Гости осторожно уселись на хрупкие кресла с ножками, воспроизводившими длинные рога критских быков. Огромный Гефестион предпочел массивный табурет, а молчаливый Неарх - скамью с изголовником. Таис сидела рядом с подругой Наннион, тонкой, смуглой, как египтянка.
    Тончайший ионийский хитон Наннион прикрыла синим, вышитым золотом химатионом с обычным бордюром из крючковидных стилизованных волн по нижнему краю. По восточной моде химатион гетеры был наброшен на ее правое плечо и через спину подхвачен пряжкой на левом боку.
    Таис была одета розовой, прозрачной, доставленной из Персии или Индии тканью хитона, собранного в мягкие складки и зашпиленного на плечах пятью серебряными булавками. Серый химатион с каймой из синих нарциссов окутывал ее от пояса до щиколоток маленьких ног, обутых в сандалии с узкими посеребренными ремешками. В отличие от Наннион ни рот, ни глаза Таис не были накрашены. Лицо, не боявшееся загара, не носило и следов пудры.
    Она с интересом слушала Александра, время от времени возражая или соглашаясь. Птолемей, слегка ревнуя, впервые видел своего друга-царевича столь увлеченным.
    Гефестион овладел тонкими руками Наннион, обучая ее халкидикской игре пальцев - три и пять. Птолемей, глядя на Таис, не мог сосредоточиться на разговоре. Он раза два нетерпеливо передернул плечами. Заметив это, Таис улыбнулась, устремляя на него сузившиеся смешливые глаза.
    - Она сейчас придет, не томись, морской человек.
    - Кто? - буркнул Птолемей.
    - Богиня, светловолосая и светлоокая, такая, о которой ты мечтал на берегу у Халипедона.
    Птолемей собрался возразить, но тут в комнату ворвалась высокая девушка в красно-золотом химатионе, принеся с собой запах солнечного ветра и магнолии. Она двигалось с особой стремительностью, которую утонченные любители могли назвать чересчур сильной в сравнении со змеиными движениями египетских и азиатских арфисток. Мужчины дружно приветствовали ее К общему удивлению, невозмутимый Неарх покинул свою скамью в теневом углу комнаты.
    - Эгесихора, спартанка, моя лучшая подруга, - коротко объявила Таис, метнув косой взгляд на Птолемея.
    - Эгесихора, песня в пути, - задумчиво сказал Александр. - Вот случай, когда лаконское произношение красивее аттического.
    - А мы не считаем аттический говор очень красивым, - сказала спартанка, - они придыхают в начале слова, как азиаты, мы же говорим открыто.
    - И сами открытые и прекрасные, - воскликнул Неарх.
    Александр, Птолемей и Гефестион переглянулись.
    - Я понимаю имя подруги как "Ведущая танец", - сказала Таис, - оно лучше соответствует лакедемонянке.
    - Я больше люблю песню, чем танец! - сказал Александр.
    - Тогда ты не будешь счастлив с нами, женщинами, - ответила Таис, и македонский царевич нахмурился.
    - Странная дружба спартанки и афинянки, - сказал он. - Спартанцы считают афинянок безмозглыми куклами, полурабынями, запертыми в домах, как на Востоке, без всякого понимания дел мужа. Афинянки же называют лакедемонянок похотливыми женами легкого поведения, плодящими тупых воинов.
    - И оба мнения совершенно ошибочны, - засмеялась Таис.
    Эгесихора молча улыбалась, в самом деле похожая на богиню. Широкая грудь, разворот прямых плеч и очень прямая посадка крепкой головы придавали ей осанку коры Эрехтейона, когда она становилась серьезной. Но брызжущее веселостью и молодым задором лицо ее быстро менялось.
    К удивлению Таис, не Птолемей, а Неарх был сражен лаконской красавицей.
    Необыкновенно простую еду подала рабыня. Чаши для вина и воды, изукрашенные черными и белыми полосами, напоминали ценившуюся дороже золота древнюю посуду Крита.
    - Разве афиняне едят как тессалийцы? - спросил Неарх, слегка плеснув из своей чаши богами поднеся ее Эгесихоре.
    - Я афинянка только наполовину, - ответила Таис, - моя мать была этеокритянкой древнего рода, бежавшей от пиратов на остров Теру под покровительство Спарты. Там в Эмборионе она встретилась с отцом и родилась я, но...
    - Эпигамии не было между родителями, и брак был недействительным, - докончил Неарх, - вот почему у тебя столь древнее имя.
    - И я не стала "быков приносящей" невестой, а попала в школу гетер храма Афродиты Коринфской.
    - И сделалась славой Афин! - вскричал Птолемей, поднимая свою чашу. - А Эгесихора? - спросил Неарх.
    - Я старше Таис. История моей жизни прошла следом змеи, не для каждого любопытного, - презрительно сказала спартанка.
    - Теперь я знаю, почему ты какая-то особенная, - сказал Птолемей, - по образу настоящая дочь Крита!
    Неарх коротко и недобро засмеялся.
    - Что ты знаешь о Крите, македонец. Крит - гнездовье пиратов, пришельцев со всех концов Эллады, Ионии, Сицилии и Финикии. Сброд разрушил и вытоптал страну, уничтожил древнюю славу детей Миноса.
    - Говоря о Крите, я имел в сердце именно великолепный народ - морских владык, давно ушедший в царство теней.
    - И ты прав, Неарх, сказав, что перед нами тессалийская еда, - вмешался Александр, - если верно то, что критяне родичи тессалийцев, а те - пеласгов, как писал Геродот.
    - Но критяне - повелители моря, а тессалийцы - конный народ, - возразил Неарх.
    - Но не кочевой, они кормящие коней земледельцы, - вдруг сказала Таис, - поэты издавна воспевали "холмную Фтию Эллады, славную жен красотою"...
    - И гремящими от конского бега равнинами, - добавил Александр.
    - Потомки повелителей моря, по-моему, - спартанцы, - Неарх бросил взгляд на Эгесихору.
    - Только по законам, Неарх! Взгляни на золотые волосы Эгесихоры, - где тут Крит?
    - Что касается моря, то я видел критянку, купавшуюся в бурю, когда ни одна другая женщина не посмела бы, - сказал Птолемей.
    - А кто видел Таис верхом на лошади, тот видел амазонку, - сказала Эгесихора.
    - Поэт Алкман, спартанец, сравнивал лакейских девушек с энетийскими лошадьми, - рассмеялся Гефестион, уже вливший в себя немало вкусного черно-синего вина.
    - Тот, кто воспевает их красоту, когда они идут с танцами и пением приносить жертву богине, нагие, с распущенными волосами, подобными густым гривам золотисто-рыжих пафлагонских кобыл, - ответила Эгесихора.
    - Вы обе много знаете! - воскликнул Александр.
    - Их профессия - они продают не только Эрос, но и знания, воспитанность, искусство И красоту чувств, - сказал с видом знатока Гефестион. - Знаете ли вы, - поддразнил Гефестион, - что такое гетера высшего круга в самом высоком городе искусств и поэзии во всей Ойкумене? Образованнейшая из образованных, искуснейшая танцовщица, чтица, вдохновительница художников и поэтов, с неотразимым обаянием женственной прелести... вот что такое Эгесихора!
    - А Таис? - прервал Птолемей.
    - В семнадцать лет она знаменитость. В Афинах это выше многих великих полководцев, владык и философов окрестных стран. И нельзя стать ею, если не одарят боги вещим сердцем, кому с детства открыты чувства и сущность людей, тонкие ощущения и знание истинной красоты, гораздо более глубокое, чем у большинства людей...
    - Ты говоришь о ней как о богине, - сказал Неарх, недовольный тем, что Гефестион расценил спартанку ниже Таис, - смотри, она сама себя не чувствует такой...
    - Это и есть верный признак душевной высоты, - вдруг сказал Александр и задумался, - ...длинные гривы... - Слова спартанки пробудили его тоску о черном белолобом Букефале. - Здесь афиняне режут гриву своим лошадям, чтобы она торчала щеткой, как на шлеме.
    - Для того чтобы лошади не соперничали с афинянками, среди которых мало густоволосых, - пошутила Эгесихора.
    - Тебе хорошо говорить, - вдруг вмешалась молчавшая до сих пор Наннион, - когда волосы спартанок вошли в поговорку, так же как их свобода.
    - Если сорок поколений твоих предков ходили бы голобедрыми, в полотняных пеплосах и хитонах круглый год, тогда и у тебя были бы волосы не хуже.
    - Почему вас зовут "файномерис" - показывающими бедра? - удивился Птолемей.
    - Покажи им, как должна быть одета спартанка по законам своей страны, - сказала Таис Эгесихоре, - твой старый пеплос висит у меня в опистоцелле с той поры, когда мы разыгрывали сцену из Кадмийских преданий.
    Эгесихора молча удалилась внутрь дома.
    Неарх следил за ней, пока она не скрылась за занавесью.
    - "Много странных даров посылает судьба", - пропел насмешник Гефестион, подмигивая Птолемею.
    Он обнял застенчивую Наннион, шепча ей что-то. Гетера зарделась, послушно подставив губы для поцелуя. Птолемей сделал попытку обнять Таис, подсев к ней, едва Александр отошел от нее к столу.
    - Подожди, увидишь свою богиню, - отстранила она его рукой.
    Птолемей повиновался, удивляясь, как эта юная девушка умеет одновременно очаровывать и повелевать.
    Эгесихора не заставила себя ждать, явившись в белом длинном пеплосе, полностью раскрытом на боках и удерживавшемся только узкой плетеной завязкой на талии. Сильные мышцы играли под гладкой кожей. Распущенные волосы лакедемонянки струились золотом по всей спине, закручиваясь в пышные кольца ниже колен, и заставляли еще выше и горделивее поднимать голову, открывая крепкие челюсти и мощную шею. Она танцевала "Танец волос" - "Кометике" - под аккомпанемент собственного пения, высоко поднимаясь на кончиках пальцев, и напомнила великолепные изваяния Каллимаха - спартанских танцовщиц, колеблющихся, как пламя, словно вот-вот они взлетят в экстатическом порыве.
    Вздох общего восхищения приветствовал Эгесихору, медленно кружившуюся в сознании своей красоты.
    - Поэт был прав! - Гефестион оторвался от Наннион. - Как много общего с красотой породистой лошади и ее силой!
    - Андраподисты - похитители свободных - хотели однажды захватить Эгесихору. Их было двое - зрелые мужчины... Но спартанок учат сражаться, а они думали, что имеют дело с нежной дочерью Аттики, предназначенной жить на женской половине дома, - рассказывала Таис.
    Эгесихора, даже не раскрасневшись от танца, подсела к ней, обняв подругу и нисколько не стесняясь жадно глядящего на ее ноги Неарха.
    Александр нехотя поднялся.
    - Хайре, критянка! Я хотел бы любить тебя, говорить с тобой, ты необычно умна, но я должен идти в Киносарг - святилище Геракла. Мой отец приказал прибыть в Коринф, где будет великое собрание. Его должны выбирать главным военачальником Эллады, нового союза полисов, конечно, без упрямой Спарты.
    - Опять они отделяются! - воскликнула Таис.
    - Что ты разумеешь под словом "опять"? Это было много раз...
    - Я думала о Херонее. Если бы спартанцы объединились с Афинами, то твой отец...
    - Проиграл бы сражение и ушел в Македонские горы. И я не встретился бы с тобой, - засмеялся Александр.
    - Что же принесла тебе встреча? - спросила Таис.
    - Память о красоте!
    - Везти сову в Афины! Разве мало женщин в Пелле?
    - Ты не поняла. Я говорю о той, какая должна быть! Той, что несет примирение с жизнью, утешение и ясность. Вы, эллины, называете ее "астрофаэс" - звездносветной.
    Таис мгновенно скользнула с кресла и опустилась на подушку около ног Александра.
    - Ты совсем еще юн, а сказал мне то, что запомнится на всю жизнь и, подняв большую руку царевича, она прижала ее к своей щеке.
    Александр запрокинул ее черную голову и сказал с оттенком грусти:
    - Я позвал бы тебя в Пеллу, но зачем тебе? Здесь ты известна всей Аттике, хоть и не состоишь в эоях - Списке Женщин, а я - всего лишь сын разведенной царской жены.
    - Ты будешь героем, я чувствую!
    - Что ж, тогда ты будешь моей гостьей всегда, когда захочешь...
    - Благодарю и не забуду. Не забудь и ты - Эргос и Логос (Действие и Слово) едины, как говорят мудрецы.
    Гефестион с сожалением оторвался от Наннион, успев все же договориться о вечернем свидании. Неарх и Эгесихора скрылись. Птолемей не мог и не хотел отложить посещение Киносарги. Он поднял за руку Таис с подушки, привлекая к себе.
    - Ты и только ты завладела мной. Свободна ли ты и хочешь, чтобы я пришел к тебе снова?
    - Об этом не сговариваются на пороге. Приходи еще, тогда увидим. Или ты уедешь в Коринф тоже?
    - Мне нечего делать там! Едут Александр с Гефестионом.
    - А тысячи гетер храма Афродиты Коринфской? Они служат богине и не берут платы.
    - Я сказал и могу повторить - только ты!
    Таис лукаво прищурилась, показав кончик языка между губами удивительно четкого и в то же время детского очерка.
    Трое македонцев вышли на сухой ветер и слепящие белизной улицы. Таис и Наннион, оставшись вдвоем, вздохнули, каждая о чем-то своем. - Какие люди, - сказала Наннион, - молодые и уже столь зрелые. Могучему Гефестиону всего двадцать один, а царевичу девятнадцать. Но сколько людей они оба уже убили!
    - Александр красив. Учен и умен, как афинянин, закален, как спартанец, только... - Таис задумалась.
    - Он не как все, совсем другой, а я не умею сказать, - подхватила Наннион.
    - Смотришь на него и чувствуешь его силу и еще, что он далеко от нас, думает о том, что нам не придет в голову. От этого он одинок даже среди своих верных друзей, хотя они тоже не маленькие и не обычные люди. - И Птолемей? Я заметила, он нравится тебе.
    - Да. Он старше царевича, а ближе, понятен насквозь.

    За поворотом тропинки, огибающей холм Баратрон, показались гигантские кипарисы. Не испытанная прежде радость вошла в сердце Птолемея. Вот и ее дом, теперь, после десятидневного пребывания в Афинах, показавшийся бедным и простым на вид. Порыв ветра словно подхватил македонца - так быстро он взлетел на противоположный склон. У сложенной из грубых кусков камня ограды он остановился, чтобы обрести спокойствие, приличествующее воину. Серебристо-зеленая листва олив шепталась над головой. В этот час окраина города с разбросанными среди садов домами казалась безлюдной. Все от мала до велика ушли на праздник, на высоты Агоры и Акрополя и к храму Деметры - богини плодородия, отождествленной с Геей Пандорой - Землей Всеприносящей.
    Как всегда, Тесмофории должны были состояться в первую ночь полнолуния, когда наступало время осеннего посева.
    Сегодня праздновалось окончание трудов вспашки - один из самых древнейших праздников земледельческих предков афинян, ныне в большинстве своем отошедших от самого почетного труда - возделывания лика Геи.
    Утром через Эгесихору и Неарха Таис передала Птолемею, что он должен прийти к ней на закате солнца. Поняв, что означало приглашение, Птолемей взволновался так, что удивил Неарха, давно признавшего превосходство друга в делах любви. Неарх и сам изменился после встречи со спартанской красавицей. Угрюмость, свойственная ему с детства, исчезла, а под личиной уверенного спокойствия, которую он, бывший заложник, с малых лет очутившийся на чужбине, привык носить, стало проступать лукавое озорство, свойственное его народу. Критяне слыли обманщиками и лжецами потому, что, поклоняясь Великой Богине, были уверены в смертной судьбе мужских богов. Показывая эллинам могилу Зевса, они совершали тем самым ужасное святотатство. Судя по Неарху, эллины оболгали критян сами - не было во всей Пелле человека более верного и надежного, чем Неарх. И переданный им призыв Таис, несомненно, не был шуткой.
    Солнце садилось медленно. Птолемею казалось нелепо стоять у ворот сада Таис, но он хотел точно выполнить ее желание. Он медленно опустился на еще теплую землю, опершись спиной о камни стены, стал ждать с неистощимым терпением воина. Последние отсветы зари погасли на вершине Эгалейона. Темные стволы олив расплывались в сумерках. Он взглянул через плечо на закрытую дверь, едва обрисовывающуюся под выступом портика, и решил, что время настало. Предчувствие небывалых переживаний заставило его задрожать, как мальчика, крадущегося на первое свидание с приглянувшейся податливой рабыней. Птолемей взлетел по лестнице, стукнул в дверь и, не получая ответа, открыл ее, незапертую.
    В проеме прохода, под висевшим на бронзовой цепи двухпламенным лампионом стояла Таис в темной эксомиде, короткой, как у амазонки. Даже в слабом свете масляной лампы Птолемей заметил, как пылали щеки юной женщины, а складки ткани на высокой груди поднимались от частого дыхания. Глаза, почти черные на затемненном лице, смотрели прямо на Птолемея. Заглянув в них, македонец замер. Лента в цвет хитона, стягивала крутые завитки волос на темени. "Как у Афины Лемнии", - подумал Птолемей и тут же решил, что Таис, серьезная и сосредоточенная, как воин перед боем, с пристальным взглядом и почти угрожающим наклоном гордой головы, в самом деле похожа на грозную лемниянку.