Уведомление Из армейского цикла |
|
Я обещал, если хватит цензурных слов, рассказать о первых месяцах
службы и персонально -- о старшем сержанте Чуеве. Не хватило. История с "крысой" (вместо послесловия) Отправка на дивизионный хлебозавод стала мне последним "прости" от Советской Армии перед скорым дембелем. Хлебозавод считался то ли местом ссылки, то ли перевалочным пунктом на пути в дисбат -- а в общем, был он территорией как бы вне образцовой "брежневской", куда -- с глаз долой, из сердца вон -- сбрасывались нечистоты личного состава. Служили там: водила, перевернувший по пьяни полковой "уазик", "дед", пославший на три буквы кого-то из начальства, дембель, учинивший сверхнормативный мордобой, эт цетера, эт цетера... Были, конечно, и служившие под началом всех этих героев бедолаги-солдатики: дембеля, даже провинившегося, не заставит трудиться в Советской Армии весь Генштаб во главе с министром обороны. Единственным "политическим" в этой компании был я, что в полном соответствии с блатными законами, царящими в СА, и предопределило мой статус. Впрочем, жаловаться грех: счастье мое, что я попал сюда на втором году службы... Да и не про то речь. А вот про что. В один из апрельских дней, почти перед самым моим дембелем, личный состав хлебозавода поймал огромную крысу -- и не убил ее, а, умело растягивая удовольствие. зверски замучил. В милом развлечении этом участвовал и начальник хлебозавода, лейтенант, который появлялся у нас не часто, но уж зато трезвым -- никогда. За полтора года службы я, как и все остальные, навидался немало, но этот случай поразил меня: в вырвавшейся наружу энергии жестокости было что-то символическое. Через неделю-другую я демобилизовался. В Москве я целый год пытался забыть предыдущие полтора, но, видимо, не смог, потому что вскоре начал писать и написал несколько "армейских" рассказов. Один из них назывался "Крыса": я, как кристаллик армейской жизни, вынул из забайкальского апреля тот страшный и бессмысленный день и по возможности отстраненно рассмотрел его. Я был еще относительно молод, поэтому следует снисходительно отнестись к моему желанию увидеть рассказ напечатанным. Кстати, я хочу этого до сих пор. В первой же редакции я получил на "Крысу" устную рецензию, которую считаю лучшей из возможных. Звучала рецензия так: "Очень хорошо, но вопрос о публикации не встает". По молодости лет я попытался получить объяснение обороту "не встает", звучавшему, на мой взгляд, несколько двусмысленно, и получил в ответ, что если вопрос встанет, то мне же хуже, потому что я существо молодое, а ГлавПУР -- злопамятное. Аналогичные приговоры я услышал и в других редакциях, а в одной рмне прямо предложили спрятать рассказ и никому его не доказывать. На мой детский вопрос, почему я должен уходить в подполье, мне было туманно отвечено, что среди редакторов встречаются очень разные люди... Но все это были цветочки. А ягодки пошли совсем ядовитые. В очередном журнале редактор, суровая женщина средних лет с вечной папиросой в пальцах, вдруг спросила меня напрямик: хочу ли я увидеть этот рассказ напечатанным? Ответ опускаю за ненадобностью. Хорошо, сказала она, только это будет ваш перевод. Как -- перевод, спросил я. С какого? С испанского, без колебаний ответила редактор. Сначала я подумал, что она обкурилась. Но глаза ее излучали какую-то патологическую нормальность. Засим мне было предложено найти какого-нибудь латиноамериканца (лучше всего -- чилийца) из университета Патриса Лумумбы, сговориться с ним, перевести рассказ на испанский, а оттуда -- обратно на русский, но уже с испанскими именами. Редактор пообещала, что получится очень прогрессивный рассказ про то, как солдаты хунты во главе с лейтенантом, ну, скажем, Родригесом затравили опоссума. Я бы дорого дал, чтобы посмотреть на выражение своего лица в тот момент. Я ответил, что никогда не бывал в Чили. Я спросил, кто такой опоссум. Ну не все ли равно, ответила редактор. Я сказал, что мне не все равно. Не говоря уж об опоссуме. Я забрал рукопись и ушел. С тех пор минуло восемь лет. Ушел Пиночет. Нет ни Стресснера, ни Дока Дювалье. Под давлением демократических сил рушатся последние военные режимы в Латинской Америке -- и у меня почти не остается шансов увидеть свой рассказ напечатанным. Рассказа, конечно, жаль, но хунтам поделом! Еще Гашек сказал в свое время, что армия -- это дерьмо, дерьмо и дерьмо. Разумеется, Гашек имел в виду империалистическую армию. 1991 |
|
|