| Джек Лондон. Лютый
зверь (глава 9) Там, где над девственной чащей дремучих лесов высится голый горбатый утес, у камней прилегли мужчина и женщина. Внизу, на опушке леса, паслись привязанные лошади. К каждому седлу были приторочены два небольших вьюка. Ровной громадой вставали деревья. На сотни футов подымались они к небу, в обхвате не меньше восьми, а то и десяти и двенадцати футов. А попадались и совсем гиганты. Все утро путники ехали верхом по ущелью сквозь непроходимую чащу, и только тут, у скалы, они впервые вышли из лесу, - и только тогда увидали весь лес. Под ними, вдаль, куда только хватало глаз, в красноватой дымке кряж за кряжем тянулись далекие горы. Не видно было ни конца ни краю этим горам. Они вставали грядой до самого горизонта и таяли в тумане, а за ними смутно чудились бесконечные дали. И лес стоял сплошной стеной, простираясь на север, на юг, на восток и запад, - нетронутый, нерушимый, мощным покровом одевал он землю. Не открывая глаз, впивали путники эту красоту, и рука мужчины крепко сжимала руку подруги: так праздновали они медовый месяц тут, в краснолесье Мендочино. Они проехали верхом, с вьюками у седла, от самой Шасты, через перевалы, вниз, на глухое побережье, без всякого плана, - просто ехали куда глаза глядят, пока не придет в голову какой-нибудь другой маршрут. Одежда на них была самая простая: на ней - видавший виды костюм защитного цвета, на нем комбинезон и шерстяная рубашка. Его загорелая шея была открыта, и весь он, большой и сильный, казался настоящим лесным жителем, под стать этим лесным гигантам. Жить с ним тут, в его лесу, было для нее настоящим счастьем. - Да, здесь еще изумительней, чем ты обещал, милый ты мой Великан, - сказала она, опершись на локоть, чтобы лучше видеть его. - И мы тут вместе, вдвоем, видим все это. - А сколько нам с тобой еще предстоит увидеть на свете! - добавил он и, повернувшись к ней, взял ее руку в обе ладони. - Нет, сначала побудем здесь! - попросила она. - Мне никогда не наскучит темный лес... с тобой! Он легко выпрямился, сел и притянул ее к себе на колени. - Любимый мой! - шепнула она. - А я-то уже потеряла надежду встретить настоящую любовь. - Я и не думал об этом. Наверно, чувствовал всегда, что встречу тебя. Ты рада? В ответ она только нежнее обвила руками его шею, и оба долго молча смотрели на необъятные леса и думали о своем. - Помнишь, я тебе рассказывал, как я удрал от рыженькой учительницы? Тогда я и попал сюда в первый раз. Шел пешком, но для меня сорок - пятьдесят миль в день были игрушкой. Настоящий краснокожий, верно? О тебе я тогда и не думал. Дичи тут было мало, зато форели сколько угодно. Вот тогда я и жил на этих скалах. Я и мечтать не мог, что вернусь сюда с тобой - с тобой! - Да еще чемпионом бокса! - подсказала она. - Нет, об этом я совсем тогда не думал. Правда, отец мне всегда говорил, что так будет, и я ему верил. Знаешь, он был очень умный. Большой человек! - Но он не предполагал, что ты бросишь ринг. - Не знаю. Он так тщательно скрывал от меня все темные стороны бокса, - наверно, боялся за меня. Я ведь тебе говорил про его договор со Стюбнером. Отец особо оговорил в нем вопрос о сделках. Первая нечестная сделка - и договор автоматически расторгается. - И все-таки ты хочешь драться с этим самым Томом Кэннемом. Стоит ли? Он пристально поглядел на нее: - А ты не хочешь? - Любимый мой, я хочу, чтобы ты делал все, что тебе угодно! Ей самой вдруг показалось странным, что это говорит она, чуть ли не самая упрямая и своевольная из Сенгстеров. Но она чувствовала, что говорит правду, и это ее радовало. - Вот будет потеха! - сказал он. - Не понимаю, какая тут может быть особенная потеха? - Я и сам еще как следует не придумал. Ты мне можешь помочь. Во-первых, я обязательно обставлю и Стюбнера и синдикат игроков. Я их здорово разыграю. Уложу Кэннема на первом же раунде. По-настоящему буду злой, первый раз в жизни! Бедняга Том Кэннем! Придется ему быть главной жертвой, хоть он не хуже всех остальных жуликов. Понимаешь, я собираюсь сказать речь на ринге! Этого еще не бывало, но успех будет потрясающий, - я открою публике все тайны бокса! Бокс - дело чистое, отличный спорт, но они превратили его в коммерческую игру, а это все губит. Смотри-ка, я уже перед тобой начинаю говорить речь, как на ринге. - Вот бы мне пойти послушать, - сказала она. Он посмотрел на нее, словно взвешивая все "за" и "против". - Я был бы только рад. Но, видно, так гладко не сойдет. Неизвестно, что может случиться, когда я заговорю. Зато обещаю: как только все кончится, я прибегу к тебе. И это будет последнее выступление Глендона-младшего на ринге, самое последнее! - Но ведь ты никогда в жизни не говорил речей, милый, - сказала она с сомнением. - А вдруг провалишься? Он решительно тряхнул головой. - Ведь я ирландец. А какой ирландец не умеет говорить? - Он вдруг расхохотался. - Стюбнер считает, что я спятил. Говорит, женатый человек тренироваться не может. Да что он понимает в женитьбе, во мне, в тебе? Он вообще только одно понимает - скупать недвижимость да заранее подстраивать матчи. Вот я ему покажу на этот раз, и бедному Тому тоже! Право, мне жалко Тома. - Видно, мой дорогой Лютый Зверь на этот раз и вправду собирается лютовать и зверствовать! - сказала она. Он рассмеялся. - Постараюсь! Последнее выступление - понимаешь, последнее! А потом - ты, ты одна! Но, может быть, тебе хочется, чтобы я вообще не выступал? Тогда скажи! - Как не хочется? Ведь я люблю моего Великана таким, как он есть, - пусть и будет самим собой. Если тебе нужно выступить, значит, и мне это нужно - и для тебя и для себя. Ну вот представь себе, я вдруг скажу: "Хочу поступить на сцену или поехать на Тихий океан, на Северный полюс?" Он ответил вдумчиво и серьезно: - Конечно, я бы сказал: "Делай, как знаешь! Ты - это ты, всегда будь сама собой и делай, что хочешь". Я и люблю тебя за то, что ты - это ты!.. - И оба мы - влюбленные дураки! - прошептала она, когда он выпустил ее из объятий. - Вот и чудесно! - крикнул он. Он встал, измерил глазом высоту солнца и протянул руку к дремучему лесу, укрывшему цепи гор, озаренных закатом. - Придется заночевать в лесу. До ближайшей стоянки миль тридцать, не меньше. |
|
|