| Джек Лондон. Маленькая
хозяйка Большого дома (часть 5 глава 7) Раздавшийся над его кроватью телефонный звонок заставил Дика подняться и взять трубку. Слушая, он смотрел через двор на флигель Паолы. Бонбрайт сообщил ему, что с ним хотел бы повидаться Чонси Бишоп, он приехал на автомашине в Эльдорадо. Бишоп был владельцем и редактором газеты "Новости Сан-Франциско" и старинным другом Дика. -- Вы поспеете прямо к завтраку, -- говорил Дик Бишопу. -- И знаете -- почему бы вам у нас не переночевать?.. Бог с ними, с вашими специальными корреспондентами! Мы едем сегодня охотиться на пум, и добыча будет наверняка... Уже выслежены! Корреспондентка? О чем ей писать?.. Пусть погуляет по усадьбе и наберет материал на десяток столбцов, а корреспондент поедет с нами и может описать охоту. Ну, еще бы, конечно... Я посажу его на самую смирную лошадь, с ней справится и ребенок. "Чем больше будет народу, тем занятнее, особенно если поедут эти газетчики, -- ухмыльнулся Дик про себя. -- Сам дедушка Джонатан Форрест не сумел бы так инсценировать свой финал!" "Как у Паолы могло хватить жестокости спеть "Тропою цыган" тут же после нашего разговора?" -- спрашивал себя Дик; он не клал трубки и слышал далекий голос Бишопа, убеждавшего своего корреспондента ехать на охоту. -- Отлично. Но поторопитесь, -- сказал Дик, заканчивая свой разговор с Бишопом. -- Я сейчас велю седлать лошадей, и вы получите того же гнедого, на котором ездили в прошлый раз. Едва он успел повесить трубку, как телефон зазвонил опять. Теперь это была Паола. -- Багряное Облако, милое Багряное Облако, -- сказала она. -- Все твои рассуждения -- ошибка. По-моему, я тебя люблю больше. Я вот сейчас решаю вопрос -- и, кажется, в твою пользу. А чтобы мне помочь, чтобы я еще раз могла проверить себя... повтори то, что говорил сегодня, ну знаешь... "Я люблю одну, одну-единственную женщину... После двенадцати лет обладания я люблю ее безумно, нежно и безумно..." Повтори мне это еще раз, Багряное Облако. -- Я действительно люблю одну, одну-единственную женщину, -- начал Дик. -- После двенадцати лет обладания я люблю ее безумно, нежно и безумно... Когда он кончил, наступила пауза, и он, ожидая ответа, боялся нарушить ее. -- И еще я вот что хотела сказать тебе, -- начала она очень тихо, очень мягко и очень внятно. -- Я люблю тебя. Никогда я так сильно не любила тебя, как вот в эти минуты. После двенадцати лет я наконец теряю голову. И так было с первой же минуты, только я не понимала этого. Сейчас я решила, раз и навсегда. Она резко повесила трубку. А Дик сказал себе, что теперь он знает, как чувствует себя человек, получивший помилование за час до казни. Он сел и долго сидел задумавшись, держа в руке трубку, и пришел в себя, только когда из конторы вышел Бонбрайт. -- Сейчас звонил мистер Бишоп, -- доложил Бонбрайт. -- У его машины ось лопнула. Я взял на себя смелость послать ему одну из наших машин. -- Пусть наши люди исправят поломку, -- сказал Дик. Оставшись опять один, он встал, потянулся и зашагал по комнате. -- Ну, Мартинес, дружище, -- проговорил он вслух, -- вы никогда не узнаете, при какой замечательной драматической инсценировке вы могли бы сегодня присутствовать. Он позвонил Паоле. Ответила Ой-Ли и тотчас же позвала свою госпожу. -- У меня есть песенка, которую я хотел бы тебе спеть, Поли. -- И Дик запел старинную духовную песнь негров: За себя, за себя, За себя, за себя Каждая душа несет ответ, За себя... Я хочу, чтобы ты повторила мне те слова, которые только что сказала -- от себя, от себя... Она рассмеялась таким воркующим смехом, что его сердце дрогнуло от радости. -- Багряное Облако, я тебя люблю. Я решила: у меня никогда не будет никого на свете, кроме тебя. А теперь, милый, дай мне одеться. И так уже пора бежать завтракать. -- Можно мне прийти к тебе?.. На минутку? -- попросил он. -- Не сейчас еще, нетерпеливый. Через десять минут. Дай мне сначала покончить с Ой-Ли. Тогда я буду готова ехать на охоту. Я надену свой охотничий костюм: знаешь, зеленый с рыжими обшлагами и длинным пером... как у Робин Гуда. И я возьму с собой мое ружье тридцать-тридцать. Оно достаточно тяжелое для пум. -- Ты подарила мне большое счастье, -- сказал Дик. -- А я из-за тебя опаздываю. Повесь трубку. Багряное Облако, в эту минуту я люблю тебя больше... Он слышал, как она повесила трубку, и, к своему удивлению, заметил, что почему-то не чувствует того счастья, которое должен был бы испытывать. Казалось, она и Грэхем все еще самозабвенно поют страстную цыганскую песню. Неужели она играла Ивэном? Или играла им. Диком? Нет, это было бы с ее стороны просто невозможно, непостижимо. Размышляя об этом, он снова увидел ее в лунном свете: она прижимается к Грэхему, ее губы ищут его губ... Дик в недоумении покачал головой и взглянул на часы. Во всяком случае, через десять минут -- нет, меньше, чем через десять... -- он будет держать ее в своих объятиях и тогда узнает наверное... Таким долгим показался ему этот краткий срок, что он, не ожидая, медленно пошел к Паоле, остановился, чтобы закурить сигарету, бросил ее после первой затяжки и опять остановился, прислушиваясь к стуку машинок в конторе. Ему оставалось еще две минуты, но, зная, что достаточно и одной, чтобы дойти до заветной двери без ручки, он постоял еще во дворе, любуясь на диких канареек, купавшихся в бассейне. В тот миг, когда птички испуганно вспорхнули трепетным золотисто-алмазным облачком. Дик вздрогнул: на половине Паолы раздался выстрел, и он узнал по звуку, что выстрелило ее ружье 30-30. Он бросился туда через двор... "Она опередила меня", -- тут же подумал он. И то, что за минуту перед тем казалось ему непонятным, стало беспощадно ясным, как этот выстрел. И пока он бежал через двор и по лестницам, оставляя за собой распахнутые двери, в его мозгу стучало: "Она опередила меня. Она опередила меня". Паола лежала, скорчившись и вздрагивая, в полном охотничьем костюме, кроме маленьких бронзовых шпор, которые держала в руках перепуганная, растерявшаяся китаянка. Дик мгновенно осмотрел Паолу: она дышала, хотя была без сознания. Пуля прошла насквозь с левой стороны. Он бросился к телефону. Ожидая, пока домашняя станция соединит его с кем нужно, он молил провидение о том, чтобы Хеннесси оказался в конюшнях. К телефону подошел конюх, и пока он бегал за ветеринаром. Дик приказал О-Пою не отходить от коммутатора и сейчас же послать к нему О-Дая. Уголком глаза он видел Грэхема: тот ворвался в комнату и бросился к Паоле. -- Хеннесси, -- распоряжался Дик, -- я жду вас как можно скорее. Захватите все для оказания первой помощи. Ружье миссис Паолы выстрелило... пуля прошла через сердце или через легкое, а может быть, через то и другое. Идите прямо в спальню миссис Форрест. Только скорее! -- Не прикасайтесь к ней, -- резко бросил он Грэхему. -- Это может повредить ей... вызвать сильное кровоизлияние. Затем он опять кинулся к О-Пою: -- Отправьте Каллахана на гоночной машине в Эльдорадо. Скажите ему, что он встретит по пути доктора Робинсона, пусть посадит его и как можно скорей доставит сюда. Пусть едет как дьявол. Скажите, что миссис Форрест ранена и от него может зависеть ее жизнь. Не кладя трубки, он повернулся, чтобы взглянуть на Паолу. Грэхем стоял, склонившись над ней, но не прикасаясь; взгляды их встретились. -- Форрест, -- начал он, -- если это вы... Но Дик остановил его, показав глазами на китаянку, все еще растерянно и безмолвно державшую в руках бронзовые шпоры. -- Об этом поговорим потом, -- отрезал он и снова поднес трубку к губам: -- Доктор Робинсон?.. У миссис Форрест прострелено легкое или сердце, может быть, то и другое. Каллахан выехал на гоночной машине, поезжайте ему навстречу, гоните во весь дух! Когда Дик, опустившись на колени, опять склонился над Паолой и принялся ее осматривать, Грэхем отошел. Осмотр был очень короток. Дик взглянул на Грэхема и покачал головой: -- Трогать ее слишком рискованно. Затем обратился к китаянке: -- Положите куда-нибудь эти шпоры и принесите подушки. А вы, Ивэн, помогите с другой стороны. Приподнимайте ее понемногу, не торопясь. Ой-Ли, подсуньте подушку... осторожнее... осторожнее... Подняв глаза, он увидел О-Дая, безмолвно ожидавшего приказаний. -- Попросите мистера Бонбрайта сменить О-Поя у коммутатора, а О-Пой пусть стоит тут и все исполняет немедленно. И пусть О-Пой соберет всех слуг, они могут в любую минуту понадобиться. Как только Сондерс возвратится с мистером Бишопом и остальными, пусть сейчас же едет в Эльдорадо навстречу Каллахану, на тот случай, если машина поломается. Скажите О-Пою, чтобы он разыскал мистера Мэнсона, и мистера Питтса, и всех управляющих, у кого есть машина, пусть они все приедут сюда и ждут здесь вместе с машинами. И пусть О-Пой примет и устроит Бишопа и его спутников как полагается. А вы возвращайтесь сюда, чтобы в любую минуту быть под рукой. Дик опять повернулся к горничной: -- А теперь расскажите, как это случилось. Ой-Ли качала головой и ломала руки. -- Где вы были, когда ружье выстрелило? Китаянка проглотила слезы и указала на дверь гардеробной. -- Ну, говорите же! -- приказал Дик. -- Миссис Форрест велела мне приготовить шпоры... Я про них забыла... Я скорей пошла. Слышу выстрел. Я иду скорей назад, бегу... и... -- Но что было с ружьем? -- Непорядок. Может, сломалось. Четыре минуты не стреляло... пять минут... Миссис Форрест старалась, чтобы стреляло. -- Она уже начала возиться с ружьем, когда вы пошли за шпорами? Ой-Ли кивнула. -- Я перед тем ей сказала: "Может, О-Пой исправит?" Миссис Форрест сказала: "Не стоит". Она сказала, вы исправите. Положила ружье вот так. Опять взялась чинить. Потом послала за шпорами. А потом... ружье и выстрелило. Приезд Хеннесси прервал этот разговор. Он осматривал Паолу немногим дольше Дика, затем поднялся. Лицо его было мрачно. -- Я не решаюсь тревожить ее, мистер Форрест. Наружное кровоизлияние прекратилось, но кровь, видимо, скопляется внутри. Вы послали за врачом? -- За Робинсоном. К счастью, успел захватить, когда он только что начал прием. Хороший молодой хирург, -- обратился Дик к Грэхему, -- с выдержкой и смелый. Я верю ему больше, чем многим прославленным старым врачам. Как вы думаете, мистер Хеннесси? Есть надежда? -- По-моему, дело плохо, хоть я тут и не судья, -- ведь я только коновал. Робинсон разберется. А пока остается только ждать... Дик кивнул и вышел на веранду Паолы, чтобы послушать, не приближается ли гоночная машина, на которой ехал Каллахан. Мягко подошел и ушел лимузин. Грэхем тоже появился на веранде. -- Форрест, я прошу вас меня простить, -- сказал Грэхем. -- Я просто себя не помнил в первую минуту. Увидел вас здесь и решил, что это при вас случилось. Должно быть, несчастный случай... -- Да, бедная детка... -- подтвердил Дик. -- А она еще хвасталась, что всегда очень осторожна с огнестрельным оружием. -- Я осмотрел ружье, -- сказал Грэхем, -- и ничего не нашел, все в порядке. -- Потому-то беда и случилась: непорядок Паола исправила, но ружье при этом выстрелило. И пока Дик говорил, придумывая объяснение, которое могло бы обмануть даже Грэхема, он мысленно удивлялся, как искусно Паола все это разыграла. Последний дуэт с Грэхемом был прощанием -- и вместе с тем средством отвести подозрение. Так же Паола поступила с ним. Диком. Она простилась и с ним, и последние сказанные ею по телефону слова были обещанием, что никогда не будет у нее другого мужчины, кроме Дика. Он отошел от Грэхема на дальний конец веранды. -- И у нее хватило сил, хватило сил! -- бормотал он про себя дрожащими губами. -- Бедная детка! Она так и не могла выбрать между нами двумя -- и вот как разрешила вопрос. Шум подъехавшей машины заставил его и Грэхема подойти друг к другу, и они вместе вернулись в комнату Паолы, чтобы встретить врача. Грэхем волновался, он не мог уйти -- и чувствовал, что должен уйти. -- Прошу вас, Ивэн, останьтесь, -- обратился к нему Дик. -- Она очень хорошо к вам относилась и если откроет глаза, то будет рада вас увидеть. В то время, как Робинсон осматривал Паолу, оба отошли в сторону. Когда врач с решительным видом поднялся. Дик вопросительно взглянул на него. Робинсон покачал головой. -- Ничего не поделаешь, -- сказал он. -- Это вопрос нескольких часов, может быть, даже минут... -- Он помолчал, вглядываясь в лицо Дика, затем добавил: -- Можно облегчить конец, если вы согласны. А то очнется и еще некоторое время будет мучиться... Дик прошел взад и вперед по комнате, а когда заговорил, то обратился к Грэхему: -- Почему бы не дать ей пожить хотя бы самый короткий срок? Боль -- это ведь не существенно. Успокоение наступит скоро и неизбежно. И я желал бы этого, да и вы, наверное, тоже. Она так любила жизнь, каждый ее миг... Зачем нам лишать ее тех немногих минут, которые ей остались? Грэхем кивнул, соглашаясь, и Дик повернулся к врачу: -- Вы можете дать ей возбуждающее и привести в сознание? Ну так сделайте это. А если она будет очень страдать, вы поможете ей успокоиться. Когда Паола открыла трепетные веки. Дик кивнул Грэхему, чтобы тот стал рядом с ним. Сначала на лице ее была только растерянность, затем взгляд остановился сначала на Дике, потом на Грэхеме, и жалкая улыбка тронула губы. -- Я... я думала, что уже умерла, -- сказала она. Но тут ею овладела другая мысль, и Дик угадал эту мысль, когда ее глаза испытующе устремились на него: Паола как бы спрашивала, догадывается ли он, что это не просто "несчастный случай"? Но он ничем себя не выдал. Она хотела его обмануть, -- пусть умрет, думая, что он ей поверил. -- Как... как... это я... ухитрилась... -- сказала она. Паола говорила вполголоса, медленно, видимо, собираясь с силами после каждого слова. -- Я всегда была так осторожна... и совершенно уверена, что... со мной никогда... ничего... не случится. А вот что натворила! -- Да, да, прямо стыдно, -- сочувственно поддержал ее Дик. -- А что там было? Заело спуск? Она кивнула и опять улыбнулась жалкой улыбкой, которой тщетно старалась придать себе бодрость. -- О Дик, пойди позови соседей, пусть посмотрят, что натворила маленькая Паола!.. А это серьезно? -- продолжала она. -- Будь честен. Багряное Облако, скажи правду... ты же знаешь меня, -- добавила она нетерпеливо, так как Дик ничего не ответил. Он опустил голову. -- А долго это будет тянуться? -- Нет, недолго, -- наконец проговорил он. -- Это может случиться... в любую минуту. -- То есть?.. -- Она вопросительно посмотрела на врача, затем на Дика. Дик кивнул. -- Я ничего другого от тебя и не ожидала. Багряное Облако, -- прошептала она благодарно. -- А доктор Робинсон согласен? Доктор подошел ближе, чтобы она видела его, и наклонил голову. -- Спасибо, доктор. И помните, я сама скажу когда. -- Тебе очень больно? -- спросил Дик. Глаза Паолы расширились, она хотела храбро пересилить себя, но в них появилось выражение страха, когда она ответила задрожавшими губами: -- Не очень, а все-таки -- ужасно, ужасно! Я не хочу долго мучиться. Я скажу когда. Опять на ее губах появилась слабая улыбка. -- Странная вещь жизнь, очень странная, правда? И, знаете, мне бы хотелось уйти под звуки песен о любви. Сначала вы, Ивэн, спойте "Тропою цыган"! Подумайте! Часу не прошло, как мы с вами ее пели! Помните? Пожалуйста, Ивэн, прошу вас! Грэхем посмотрел на Дика, спрашивая взглядом разрешения, и Дик молчаливо дал его... -- И спойте ее смело, радостно, с упоением, как спел бы настоящий влюбленный цыган, -- настаивала она. -- Отойдите вон туда, я хочу вас видеть... И Грэхем пропел всю песню, закончив словами: А сердцу мужчины -- женское сердце... Пусть в шатрах моих свет погас, -- Но у края земли занимается утро, И весь мир -- ожидает нас. В дверях, ожидая приказаний, неподвижный, как статуя, замер О-Дай. Ой-Ли, пораженная скорбью, стояла у изголовья своей хозяйки; она уже не ломала рук, но так стиснула их, что концы пальцев и ногти побелели. Позади, у туалетного столика Паолы, доктор Робинсон бесшумно распускал в стакане таблетки наркотика и набирал шприцем раствор. Когда Грэхем умолк, Паола взглядом поблагодарила его, закрыла глаза и полежала некоторое время не двигаясь. -- А теперь. Багряное Облако, -- сказала она, снова открывая глаза, -- твоя очередь спеть мне про Ай-Кута, и женщину-росинку, и женщину-хмель. Стань там, где стоял Ивэн, я хочу тебя видеть. -- "Я -- Ай-Кут, первый человек из племени нишинамов. Ай-Кут -- сокращенное Адам. Отцом мне был койот, матерью -- луна. А это Йо-то-то-ви, моя жена, Ио-то-то-ви: это сокращенное Ева. Она первая женщина из племени нишинамов. Я -- Ай-Кут. Это моя жена, моя росинка, моя медвяная роса. Ее мать -- заря Невады, а отец -- горячий летний восточный ветер с гор. Они любили друг друга и пили всю сладость земли и воздуха, пока из мглы, в которой они любили, на листья вечнозеленого кустарника и мансаниты не упали капли медвяной росы. Я -- Ай-Кут. Йо-то-то-ви -- моя жена, моя перепелка, мой хмель, моя лань, пьяная теплым дождем и соками плодоносной земли. Она родилась из нежного света звезд и первых проблесков зари в первое утро мира, -- и она моя жена, одна-единственная для меня женщина на свете". Паола опять закрыла глаза и лежала молча. Она попыталась сделать более глубокий вздох и слегка закашлялась. -- Старайся не кашлять, -- сказал Дик. В горле у нее першило, и она сдвинула брови, силясь удержать приступ кашля, который мог ускорить конец. -- Ой-Ли, подойди сюда и стань так, чтобы я могла тебя видеть, -- сказала она, открыв глаза. Китаянка повиновалась. Она двигалась, точно слепая. Доктор Робинсон положил ей руку на плечо и поставил так, как хотела Паола. -- Прощай, Ой-Ли. Ты всегда была ко мне очень добра. А я, может быть, не всегда. Прости меня. Помни, что мистер Форрест будет тебе отцом и матерью... И возьми себе все мои украшения из агата... Она закрыла глаза -- в знак того, что ее прощание с китаянкой окончено. Опять ее стал беспокоить кашель, все более мучительный и настойчивый. -- Пора Дик, -- сказала она едва слышно, не открывая глаз. -- Я хочу, чтобы меня убаюкали. Что, доктор, готово? Подойди поближе. Держи мою руку, как тогда... Помнишь? Во время... моей малой смерти. Она устремила взгляд на Грэхема, и Дик отвернулся: он знал, что этот последний взгляд будет полон любви, как будет полон любви и тот, которым она скажет ему последнее прости. -- Однажды, -- пояснила она Грэхему, -- мне пришлось лечь на операцию, и я заставила Дика пойти со мной в операционную и держать мою руку все время, пока не начал действовать наркоз и я уснула. Ты помнишь, Хэнли назвал тогда эту полную потерю сознания "малой смертью"? А мне было очень хорошо. Она долго и молча смотрела на Грэхема, потом повернулась лицом к Дику, который стоял возле нее на коленях и держал ее руку. -- Багряное Облако, -- прошептала она. -- Я люблю тебя больше. И я горда тем, что была твоей так долго, долго. -- Она сжала его руку и притянула его к себе еще ближе. -- Мне очень жалко, что у нас не было детей, Багряное Облако... Потом разжала руку и слегка отстранила его от себя, чтобы видеть обоих. -- Оба хорошие, оба хорошие... Прощайте, мои хорошие. Прощай, Багряное Облако. Они молча ждали, пока доктор подготовлял ее руку для укола. -- Спать, спать, -- тихо щебетала она, как засыпающая птичка. -- Я готова, доктор. Но сначала хорошенько натяните кожу. Вы знаете, я не люблю, чтобы мне делали больно. Держи меня крепче. Дик! Робинсон, подчиняясь взгляду Дика, легко и быстро вонзил иглу в туго натянутую кожу, твердой рукой нажал на поршень, тихонько растер пальцем уколотое место, чтобы морфий скорее всосался. -- Спать, спать, хочу спать... -- опять, словно задремывая, прошептала она. В полусознании она повернулась на бок, положила голову на согнутую руку и свернулась клубочком в той позе, в которой. Дик знал, она любила засыпать. Прошло немало времени, пока она еще раз чуть вздохнула... и отошла так легко, что они даже не заметили, как ее не стало. Царившее в комнате молчание нарушалось только щебетом купавшихся в воде фонтана диких канареек; издалека доносился, подобный трубному звуку, призыв Горца, и Принцесса отвечала ему серебристым ржанием. |
|
|